Проблема правдивости (истинности) травматических воспоминаний

Благодаря исследованиям нейронаук стало известно, что старая накопительная модель памяти устарела. Воспоминания не откладываются в определенном участке мозга, чтобы при необходимости их можно было легко извлечь. Сегодня нейробиологи объясняют человеческий опыт как усиление нейронных связей внутри одного профиля нейронной сети. Таким образом, воспоминание – это возникновение с некоторой вероятностью в сходной ситуации той картины возбуждения, которая наблюдалась при первоначальном опыте. Итак, есть только некоторая вероятность, что нейроны «выстрелят» в определенном порядке – а не воссоздадут сам предмет воспоминания (Siegel, 2006). Исследователь сознания Даниэль Шактер формулирует то же положение на языке других моделей, исходя из наличия «следов памяти»: «Мы отфильтровываем из своих воспоминаний только ключевые элементы и сохраняем только их. Затем мы создаем наши воспоминания заново или реконструируем их, вместо того, чтобы просто вызвать из памяти копии. В процессе реконструкции порой всплывают чувства, убеждения или информация, которые были обретены нами уже после пережитого события. Другими словами, мы искажаем наши воспоминания о прошлом, добавляя те эмоции и информацию, которые стали нашими лишь впоследствии» (Schacter, 2001, 21). На основании этих нейробиологических и когнитивных исследований некоторые делают вывод, что вопрос об истинности связи прошлых событий и воспоминаний о них сделался нерелевантным. Они воспринимают воспоминания как нарративные (повествовательные) конструкции, в которых благодаря забыванию возникают пробелы, которые заполняются нарративно (при помощи рассказа) и порождают смысл, соответствующий актуальной ситуации Я. При таком понимании различие между воспоминанием и интерпретацией грозит почти полностью сгладиться. Этому способствуют и сами представители нейронаук, например, когда они формулируют следующее: «Воспоминания – это изобретения, опирающиеся на данные» (Singer, цит. по: Assmann, 2006). При такой аргументации трудно отделаться от впечатления, что память следует едва ли не обвинить в ненадежности и неточности. Так, Вельцер и Маркович, например, пишут: «То, что свидетельства очевидцев часто имеют весьма слабую связь с историческими событиями, о которых они якобы свидетельствуют, легко объяснить с точки зрения нейронаук: ложные воспоминания субъективно ощущаются точно так же, как истинные, и похожим образом перерабатываются. Это имеет фундаментальное значение для того, что в социальных науках следует понимать под “биографическим интервью”: явно не то, что отражает действительность в прошлом, а то, что в любом случае является сегодняшней точкой зрения на нечто, что кажется кому-то пережитым им» (Welzer & Markowitsch, 2006, 15). Такое отношение к памяти и воспоминанию имеет тяжелейшие последствия для исследований о передаче национал-социализма и Холокоста в памяти семьи. Вельцер уже больше не ставит вопроса об истинности рассказанного, и в результате своих исследований делает вывод о том, что обращение к прошлому служит потребностям формирования современной идентификации (Welzer et al. 2002; Welzer, 2007).

Утверждение, будто бы истинные воспоминания были переработаны так же, как ложные, не соответствует нынешнему уровню научных исследований. И в самом деле, верным является то, что на воспоминания может стойко повлиять внушенная ложная информация, как продемонстрировала в первую очередь в своих работах Элизабет Лофтус (Loftus, 1994). Однако другие исследования внушаемости дают сильные аргументы в пользу того, что воспоминания о реальных событиях отличаются от внушенных более разнообразными и детальными образами-представлениями (Schacter, 2001).

Для нашей темы особенно интересны те исследования, которые показывают, что точность воспоминания часто прямо связана с эмоциональным возбуждением. Решающими детерминантами являются эмоциональная интенсивность, значение для личности, а также момент внезапности и тяжесть последствий события. Пережитые события с такими характеристиками могут вспоминаться спустя долгое время с высокой точностью и очень детально. При этом центральную роль играет интенсивное зрительное представление. Значительно в большей степени эти факторы воздействуют на регистрацию травматических переживаний. Однако взаимосвязи между событием и воспоминанием здесь еще более сложные, чем при эмоциональных переживаниях нетравматического свойства. В дискуссии на эту тему мнения также разделились. Одна группа аргументов подтверждает, что травматические воспоминания, как правило, поначалу не поддаются когерентному припоминанию. Событие представлено в имплицитной памяти, поэтому эксплицитные воспоминания временно отсутствуют, как, например, при психогенной амнезии. Ее наличие считается признаком травматического опыта. Результаты эмпирических исследований в значительной степени расходятся с такими аргументами. Они скорее доказывают, что воспоминания о вызвавших сильнейший стресс травматических событиях по преимуществу очень детальны, весьма константны и, насколько можно судить, также относительно надежны. Впрочем, и здесь, как и при других воспоминаниях, могут возникнуть заблуждения, а с течением времени начаться процессы забывания. С нейробиологической точки зрения при событиях, обладающих большой интенсивностью аффектов, прежде осознанного восприятия на подкорковом уровне происходит эмоциональная оценка входящих раздражений. Активизация амигдалы ведет к улучшению результатов воспоминаний. Сильное, интенсивное возбуждение (arousal) усиливает припоминание важнейших деталей события. Ядро события и переживания сохраняются лучше, а детали, не связанные с сутью события, – хуже. Решающим фактором оказывается при этом Я, которое должно быть способно сохранить во время травматического события по меньшей мере свою функцию наблюдателя. При крайней травматизации может не выдержать и наблюдающее Я, и в результате остаются далекие от Я фрагменты воспоминаний (Laub, Auerhahn, 1993). Могут проявиться и психогенные амнезии. Но они встречаются реже, чем предполагается в некоторых исследованиях. После 3-го года жизни дети в состоянии вспомнить травматические события, и, как правило, их описания ядра событий также являются надежными.

Результаты когнитивных исследований и нейронаук делают очевидным: хотя при травматическом опыте мы не можем исходить из принципиально иной переработки впечатлений, чем при опыте нетравматическом, приходится, тем не менее, отметить отклонения в регистрации событий или же затрудненность нормального протекания душевных процессов.

Декодирование и вызывание из памяти травматического опыта происходит без переработки [Umschrift] и трансформации со стороны современной ситуации, как это обычно имеет место при воспоминаниях. При травматических воспоминаниях настоящее лишь в очень ограниченной степени может выполнять свою функцию герменевтической фокусировки, в которой обычно воспринимается и структурируется прошлое.

Все, что я излагал до сих пор, было напоминанием о фактах, но пока еще не описанием психической реальности травматического опыта. Психоаналитики тоже интересуются основой переживания такого опыта и стремятся осмыслить ужас, боль и страх смерти, опрокидывающие устоявшееся душевное равновесие, а также роль аффектов, операций защиты и бессознательных фантазий. В дальнейшем я хотел бы дать краткий обзор психоаналитической концепции, которая исходит, с одной стороны, из того, что травматические воспоминания в основе своей относительно точны и, сохраняясь, как правило, длительное время, могут быть вызваны посредством эксплицитно-автобиографической памяти, с другой стороны, согласно этой концепции, они не полностью исключаются из потока обычной душевной динамики и из переработки с помощью осознанных и неосознанных фантазий.

Можно исходить из того, что в травматической ситуации при чрезмерном возбуждении отключаются интегративные функции памяти, и возникает диссоциированное состояние самости, связанное с деперсонализацией и дереализацией. Впоследствии часто наступают измененные состояния сознания, либо при активизации инкапсулированного состояния самости травматические воспоминания внезапно врываются в сознание. Такие интрузии не являются чистыми повторениями или репликами произошедшего, т.к. вспышки памяти могут быть окрашены извне социальными влияниями. К тому же сегодня из психоаналитической работы с людьми, перенесшими травму, что хронические посттравматические кошмарные сновидения не только воспроизводят аффективно заряженные воспоминания и являются визуальными повторениями травматических сцен, но также подвержены работе сновидения.

Правда, травматические состояния самости, подобные чужеродным включениям (fremdköperhaften), в значительной мере, хотя и не полностью, стабильны, т.е. не подвержены адаптации с помощью ассоциативных связей, полученных вследствие нового опыта или благодаря вытеснению. Психические трансформации травматических воспоминаний проявляются только в весьма ограниченной мере или вовсе не происходят, они обладают некоторыми особыми характеристиками. Тут я хотел бы выделить три из них, но одновременно подчеркну, что не могу позволить себе здесь никакого подробного описания феноменологии или симптоматологии травматических состояний.

1. Травматический опыт сталкивает Я со свершившимся фактом – fait accompli (Furst, 1978). Реакции Я возникают слишком поздно. Они образуются не как ответ на угрожающую опасность, но после того, как она стала реальностью, и Я было пассивно отдано ей во власть, потому что рухнули его защитные функции. Часто мы сталкиваемся с регрессией к магическому мышлению в качестве защиты от невыносимой беспомощности. Когда травмированный человек обвиняет себя в произошедшем, чувство пассивной беспомощности превращается в средство, обусловливающее собственную активность. К тому же в момент травматического события могут всплыть давно существовавшие вытесненные и угрожающие фантазии, внутренние убеждения или пугающие представления и слиться с вторгшимся травматическим материалом. Из этого позднее возникают расщепленные убеждения или маскирующие воспоминания.

2. Парализованная психическая активность травмированной самости ведет к застыванию психического чувства времени и порождает внутреннюю его остановку. Временная рамка между прошлым, настоящим и будущим, объединяющая когницию и аффекты, распадается. Часто описывается ощущение, что какая-то часть самости теряет подвижность и остается более или менее равной себе, потому что уже не в состоянии воспринимать воздействия извне. Некоторые пациенты говорят об «отстраненности» или о «существовании в тени». Другие признаются, что их внутренние часы остановились в момент травматизации.

3. В особенности при массированной травматизации абсолютная беспомощность заставляет умолкнуть внутренние объекты, выполняющие роль охраняющих спутников. Разрушается вера в непрерывное присутствие хороших объектов и возможность рассчитывать на эмпатию окружающих. Наступает катастрофическое одиночество, связанное со смертельным страхом, стыдом, ненавистью и отчаянием (Grand, 2000). Травматизирующий Другой становится затем единственным объектом, к которому в поисках помощи может обратиться самость. Тем самым он бессознательно приобретает функцию первичного объекта. В некоторых случаях в результате образуется слияние самость-объект как ядра травматического опыта, которое очень трудно снова разделить. В исследованиях травмы это состояние получило также название Стокгольмского синдрома.

Источник: https://psyjournal.ru/ Воспоминание и историзация: трансформация индивидуальной и коллективной травмы и ее межпоколенческая передача Год издания и номер журнала: 2010, №4 , автор: Болебер В.  Перевод: О. Асписова, редакция: К. Солоед.  Комментарий: Данный доклад был представлен на Российско-Немецкой конференции «Травма прошлого в России и Германии: психологические последствия и возможности психотерапии», состоявшейся 27-29 мая 2010 г.